Неточные совпадения
— Хоть бы умереть-то дали спокойно! —
закричала она на всю толпу, — что за спектакль нашли! С папиросами! Кхе-кхе-кхе! В шляпах войдите еще!.. И то в шляпе один… Вон! К мертвому
телу хоть уважение имейте!
Мычит корова глупая,
Пищат галчата малые.
Кричат ребята буйные,
А эхо вторит всем.
Ему одна заботушка —
Честных людей поддразнивать,
Пугать ребят и баб!
Никто его не видывал,
А слышать всякий слыхивал,
Без
тела — а живет оно,
Без языка —
кричит!
Туробоев присел ко крыльцу церковно-приходской школы, только что выстроенной, еще без рам в окнах. На ступенях крыльца копошилась,
кричала и плакала куча детей, двух — и трехлеток, управляла этой живой кучей грязненьких, золотушных
тел сероглазая, горбатенькая девочка-подросток, управляла, негромко покрикивая, действуя руками и ногами. На верхней ступени, широко расставив синие ноги в огромных узлах вен, дышала со свистом слепая старуха, с багровым, раздутым лицом.
Большое
тело кочегара легко повернулось к солдатам, он взмахнул платком и
закричал...
Люди судорожно извивались, точно стремясь разорвать цепь своих рук; казалось, что с каждой секундой они кружатся все быстрее и нет предела этой быстроте; они снова исступленно
кричали, создавая облачный вихрь, он расширялся и суживался, делая сумрак светлее и темней; отдельные фигуры, взвизгивая и рыча, запрокидывались назад, как бы стремясь упасть на пол вверх лицом, но вихревое вращение круга дергало, выпрямляло их, — тогда они снова включались в серое
тело, и казалось, что оно, как смерч, вздымается вверх выше и выше.
— Довольно! —
закричали несколько человек сразу, и особенно резко выделились голоса женщин, и снова выскочил рыжеватый, худощавый человечек, в каком-то странного покроя и глиняного цвета сюртучке с хлястиком на спине. Вертясь на ногах, как флюгер на шесте, обнаруживая акробатическую гибкость
тела, размахивая руками, он возмущенно заговорил...
Снова войдя в полутемный коридор, он увидал ее в двери ванной; растрепанная, в капоте на голом
теле, она подавленно
крикнула...
Стиснутые в одно плотное, многоглавое
тело, люди двигались все ближе к Самгину, от них исходил густой, едкий запах соленой рыбы, детских пеленок, они
кричали...
Мокрое платье так прилипло к ее
телу, что она была точно голая; она брызгала водою, отжимая волосы, и
кричала...
Тень листвы подобралась ближе к стволам, а Грэй все еще сидел в той же малоудобной позе. Все спало на девушке: спали темные волосы, спало платье и складки платья; даже трава поблизости ее
тела, казалось, задремала в силу сочувствия. Когда впечатление стало полным, Грэй вошел в его теплую подмывающую волну и уплыл с ней. Давно уже Летика
кричал: «Капитан, где вы?» — но капитан не слышал его.
Завернутые полы его кафтана трепались ветром; белая коса и черная шпага вытянуто рвались в воздух; богатство костюма выказывало в нем капитана, танцующее положение
тела — взмах вала; без шляпы, он был, видимо, поглощен опасным моментом и
кричал — но что?
Но ничто не спасло ее, час ее пробил. «Прочь, прочь!» —
кричали на юте, втаскивая туда акулу. Раздался тревожный топот людей, потом паденье тяжелого
тела и вслед за тем удары в палубу.
— Ах, кобель бритый! Что делает, — проговорила рыжая и, колеблясь всем жирным
телом, прижавшись лицом к решеткам,
закричала бессмысленно-неприличные слова.
Я бросился к реке. Староста был налицо и распоряжался без сапог и с засученными портками; двое мужиков с комяги забрасывали невод. Минут через пять они
закричали: «Нашли, нашли!» — и вытащили на берег мертвое
тело Матвея. Цветущий юноша этот, красивый, краснощекий, лежал с открытыми глазами, без выражения жизни, и уж нижняя часть лица начала вздуваться. Староста положил
тело на берегу, строго наказал мужикам не дотрогиваться, набросил на него армяк, поставил караульного и послал за земской полицией…
— Когда тебя вдругорядь сечь будут, ты, гляди, не сжимайся, не сжимай тело-то, — чуешь? Вдвойне больней, когда
тело сожмешь, а ты распусти его свободно, чтоб оно мягко было, — киселем лежи! И не надувайся, дыши вовсю,
кричи благим матом, — ты это помни, это хорошо!
Он остановился у окна, царапая ногтем лед на стекле, долго молчал, всё вокруг напряглось, стало жутким, и, как всегда в минуты таких напряжений, у меня по всему
телу вырастали глаза, уши, странно расширялась грудь, вызывая желание
крикнуть.
Однажды я заснул под вечер, а проснувшись, почувствовал, что и ноги проснулись, спустил их с кровати, — они снова отнялись, но уже явилась уверенность, что ноги целы и я буду ходить. Это было так ярко хорошо, что я
закричал от радости, придавил всем
телом ноги к полу, свалился, но тотчас же пополз к двери, по лестнице, живо представляя, как все внизу удивятся, увидав меня.
— Шабаш! —
крикнул Самоквасов. Не хотел он, чтоб песенники продолжали старинную песню про то, как на лежавшее в степи
тело белое прилетали три пташечки: родна матушка, сестра да молода вдова. Пущай, мол, подумает Авдотья Марковна, что про иное диво чудное в песне пелося — пущай догадается да про себя хоть маленько подумает.
Еще не допели хлысты, как Варенька опять
закричала нечеловеческим голосом. Всем
телом затряслась она. Ухватясь за угол кормщикова стола, исступленно озиралась она по сторонам, ежеминутно вскрикивая и всхлипывая от душивших ее рыданий. Говор пошел по сионской горнице...
Солдат изможден и озлоблен. На нем пестрядинные, до клочьев истрепанные портки и почти истлевшая рубашка, из-за которой виднеется черное, как голенище,
тело. Бледное лицо блестит крупными каплями пота; впалые глаза беспокойно бегают; связанные сзади в локтях руки бессильно сжимаются в кулаки. Он идет, понуждаемый толчками, и
кричит...
Он убил ее, и когда посмотрел на ужасное дело своих рук, то вдруг почувствовал омерзительный, гнусный, подлый страх. Полуобнаженное
тело Верки еще трепетало на постели. Ноги у Дилекторского подогнулись от ужаса, но рассудок притворщика, труса и мерзавца бодрствовал: у него хватило все-таки настолько мужества, чтобы оттянуть у себя на боку кожу над ребрами и прострелить ее. И когда он падал, неистово
закричав от боли, от испуга и от грома выстрела, то по
телу Верки пробежала последняя судорога.
— Тащить ко мне… Я им задам!.. — задыхающимся голосом на весь дом
закричал Патап Максимыч. Глаза кровью налились; засучив рукава рубахи, схватил он коромысел и, дрожа всем
телом, пошел навстречу приехавшим.
Егорушка быстро обернулся вперед и, дрожа всем
телом,
закричал...
Егорушка почувствовал, что дышать уже нечем; он — никогда с ним этого не было раньше — вдруг затрясся всем
телом, затопал ногами и
закричал пронзительно...
Декарт смотрел на животных как на простые автоматы — оживленные, но не одушевленные
тела; по его мнению, у них существует исключительно телесное, совершенно бессознательное проявление того, что мы называем душевными движениями. Такого же мнения был и Мальбранш. «Животные, — говорит он, — едят без удовольствия,
кричат, не испытывая страдания, они ничего не желают, ничего не знают».
Старцев думал так, и в то же время ему хотелось
закричать, что он хочет, что он ждет любви во что бы то ни стало; перед ним белели уже не куски мрамора, а прекрасные
тела, он видел формы, которые стыдливо прятались в тени деревьев, ощущал тепло, и это томление становилось тягостным…
— По ночам горели дома, и дул ветер, и от ветра качались черные
тела на виселицах, и над ними
кричали вороны.
Как ни отуманена была голова Ченцова, но он дрогнул всем
телом от последних слов Катрин и
крикнул...
— Нет врешь, ты не уйдешь от меня! Лошадей!! —
закричал было Петр Григорьич, но на том и смолк, потому что грохнулся со стула длинным
телом своим на пол. Прибежавшие на этот стук лакеи нашли барина мертвым.
— Вяжи их, ангелы вы мои!.. —
кричал Иван Семеныч, перелезая к стойке по живой куче катавшихся по полу мужицких
тел.
«Помни мои последние три слова, —
закричал он, высунувшись всем
телом из тарантаса и стоя на балансе, — религия, прогресс, человечность!..
Ее толкнули в грудь, она покачнулась и села на лавку. Над головами людей мелькали руки жандармов, они хватали за воротники и плечи, отшвыривали в сторону
тела, срывали шапки, далеко отбрасывая их. Все почернело, закачалось в глазах матери, но, превозмогая свою усталость, она еще
кричала остатками голоса...
— Протяжнее, протяжнее! Еще протяжнее, други! Отпевайте своего боярина, отпевайте! Вот так! Вот хорошо! Да что ж душа не хочет из
тела вон! Или не настал еще час ее? Или написано мне еще на свете помаяться? А коли написано, так надо маяться! А коли сказано жить, так надо жить! Плясовую! —
крикнул он вдруг, без всякого перехода, и песенники, привыкшие к таким переменам, грянули плясовую.
Я увидел своими глазами причину, от которой происходит этот обман: коростель
кричит, как бешеный, с неистовством, с надсадой, вытягивая шею, подаваясь вперед всем
телом при каждом вскрикиванье, как будто наскакивая на что-то, и беспрестанно повертываясь на одном месте в разные стороны, отчего и происходит разность в стиле и близости крика.
Несмышленый ребенок плачет и
кричит, пока ему не дадут того, что нужно его
телу. Но как только ему дали то, что нужно его
телу, он успокаивается и ничего больше не просит. Но не то со взрослыми людьми, когда они полагают свою жизнь не в духе, а в
теле. Такие люди никогда не успокаиваются, им всегда еще чего-нибудь нужно.
— Пес этакой! Караул
кричат. Под окном найдут мертвое
тело, тебя же в суд потянут! — продолжала баба, толкая мужа в бок, но, получив в ответ одно только сердитое мычанье, проговорила...
— Толкуй! —
крикнул Лука, скидывая портки. Он живо разделся, перекрестился и, подпрыгнув, со всплеском вскочил в воду, обмакнулся и, вразмашку кидая белыми руками и высоко поднимая спину из воды и отдувая поперек течения, стал перебивать Терек к отмели. Толпа казаков звонко, в несколько голосов, говорила на берегу. Трое конных поехали в объезд. Каюк показался из-за поворота. Лукашка поднялся на отмели, нагнулся над
телом, ворохнул его раза два. — Как есть мертвый! — прокричал оттуда резкий голос Луки.
Тащи его сюда, ребята! — повелительно
крикнул Лукашка казакам, которые неохотно брались за
тело, и казаки исполнили его приказание, точно он был начальник.
Я, не вынося ни человеческого голоса, ни лица, хотел
крикнуть на Поликарпа, чтоб он оставил меня в покое, но слово мое застряло в горле. Язык был так же обессилен и изнеможен, как и всё
тело. Как это ни мучительно было, но пришлось позволить Поликарпу стащить с меня всё, даже измокшее нижнее белье.
— Оставьте меня! —
крикнул он не своим голосом, багровея и дрожа всем
телом. — Вон! Оба вон, оба!
Когда на почте кто-нибудь из посетителей протестует, не соглашается или просто начинает рассуждать, то Михаил Аверьяныч багровеет, трясется всем
телом и
кричит громовым голосом: «Замолчать!», так что за почтовым отделением давно уже установилась репутация учреждения, в котором страшно бывать.
— Отвори! —
крикнул Андрей Ефимыч, дрожа всем
телом. — Я требую!
Когда на почтовых станциях подавали к чаю дурно вымытые стаканы или долго запрягали лошадей, то Михаил Аверьяныч багровел, трясся всем
телом и
кричал: «Замолчать! не рассуждать!» А сидя в тарантасе, он, не переставая ни на минуту, рассказывал о своих поездках по Кавказу и Царству Польскому.
И дело это совершается публично, и никто не
крикнет обманывающим и обманутым: опомнитесь и разойдитесь, ведь это всё самая гнусная и коварная ложь, которая губит не только ваши
тела, но и души.
Проснулись птицы, в кустах на горе звонко
кричал вьюрок, на горе призывно смеялась самка-кукушка, и откуда-то издалека самец отвечал ей неторопливым, нерешительным ку-ку. Кожемякин подошёл к краю отмели — два кулика побежали прочь от него, он разделся и вошёл в реку, холодная вода сжала его и сразу насытила
тело бодростью.
Почти ощущая, как в толпе зарождаются мысли всем понятные, близкие, соединяющие всех в одно
тело, он невольно и мимолётно вспомнил монастырский сад, тонко выточенное лицо старца Иоанна, замученный горем и тоскою народ и его гладенькую, мягкую речь, точно паклей затыкающую искривлённые рты, готовые
кричать от боли.
— Полно вам, отец дьякон, спать да
кричать, что вы загоритесь! Со стыда разве надо всем нам сгореть! — говорил карлик, заслоняя от солнца лицо дьякона своим маленьким
телом.
— Это что? —
закричал он, поставил Антошу на пол и показал ей его открытое
тело.
— С повинной? человека убили? поджог устроили? почту ограбили? — сердито
закричал Авиновицкий, пропуская Передонова в зал. — Или сами стали жертвой преступления, что более чем возможно в нашем городе? Город у нас скверный, а полиция в нем еще хуже. Удивляюсь еще я, отчего на этой вот площади каждое утро мертвые
тела не валяются. Ну-с, прошу садиться. Так какое же дело? преступник вы или жертва?
Наконец Бенгальский, который тем временем успел переодеться в обыкновенное платье, пробился через толпу к гейше. Он взял дрожащую японку к себе на руки, закрыл ее своим громадным
телом и руками, насколько мог, и быстро понес, ловко раздвигая толпу локтями и ногами. В толпе
кричали...